“Ограда любви” с колючей проволокой (in Russian)

О страстном желании оправдать единство с РПЦ

^{На фото: протоиерей Игорь Прекуп. Photo credit: ФБ страница ЭПХЦ}

Прочитал недавно статью протоиерея Игоря Прекупа «Основы канонических связей и отношений» и не удержался – прокомментировал её на фб-странице автора. Разговор у нас с ним получился серьезный, поэтому хочу вынести некоторые тезисы этой дискуссии в отдельный текст.

Сперва несколько слов о контексте для тех, кто не следит за темой. Отец Игорь принадлежит к Эстонской православной христианской церкви (ЭПХЦ) – это новое и довольно необычное название той юрисдикции в Эстонии, которая исторически связана с Московским Патриархатом (не путать с Эстонской апостольской православной церковью, которая под Константинополем). С 2024 года Эстонское государство пытается принудить ЭПХЦ разорвать её связи с Москвой. Сперва эстонская полиция отказала в продлении вида на жительство митрополиту Евгению, тогдашнему главе ЭПХЦ и гражданину России, – его депортировали зимой 2024 года, а в 2025 вслед за ним ещё семерых клириков. В октябре 2024 года МВД предложило довольно жесткие поправки к закону о церквях и приходах, правительство одобрило их в январе 2025, однако президент дважды отказывался подписывать закон, называя его «юридическим кошмаром». Парламент дважды переголосовывал текст без изменений, в июне 2026 Конституционный суд признал закон соответствующим конституции. 27 июня 2026 года он вступил в силу.

Аргументация государства не про церковные каноны, а про безопасность: связь с иностранным религиозным центром, который «поддерживает или поддерживал военную агрессию» и «призывает к войне», закон определяет как угрозу. И хотя сам патриарх Кирилл не называл агрессию против Украины «священной войной» – эту формулировку в апреле 2024 года принял Всемирный русский народный собор, форум, который патриарх Кирилл бессменно возглавляет и на котором лично выступал. При этом сам патриарх не раз публично оправдывал эту войну.

Плюс постоянные разговоры о «русском мире» как о духовном пространстве, охватывающем «каноническую территорию» РПЦ на постсоветских землях, дают основания включать в зону этого религиозно-политического влияния и Эстонию. Сегодня государство требует от ЭПХЦ убрать из устава упоминания Москвы, сменить руководство, избрать нового митрополита и передать государству Александро-Невский собор в Таллине. Смена названия с «Эстонской православной церкви Московского патриархата» на «Эстонскую православную христианскую церковь» весной 2025-го чиновников не удовлетворила. Сегодня ЭПХЦ готовится оспаривать закон в Страсбурге.

Статья о. Игоря в защиту канонического подчинения Москве написана хорошо, и это стоит отметить сразу: аргументы подобраны разумно и аккуратно, с опорой на источники, а не на благочестивые заклинания. Отец Игорь выстраивает статью на пяти основных доводах. Во-первых, различение канона и закона: канон, по его определению, не шаблон и не бюрократическая норма, а «ограда любви», средство выявления и выравнивания «кривизны и шероховатостей» в отношениях, изначально строящихся на любви, а не на предписании. Во-вторых, различение верховенства права и верховенства закона: государство способно принять закон, прямо противоречащий естественной нравственности, а каноническое право в этом смысле ближе к праву естественному, чем к позитивному, потому что коренится не в государственных интересах и не в здравом смысле, а в Божественном Откровении. В-третьих, экклезиологический довод: Церковь не просто земная организация и не какое-то сообщество по интересам, а богочеловеческий организм, «Дом Божий», Тело Христово, и вне этого образа, по слову самого автора, все разговоры о ней как о религиозной институции «уводят в сторону от истины». В-четвёртых, исторический довод: неразрывную связь ЭПХЦ с Москвой отец Игорь видит не в административном удобстве, а в том, что эстонцы, приобщаясь к православию через русских миссионеров начиная с X–XII веков, приобщались тем самым «и к их святым предкам» – то есть к духовной семье, а не просто к одной из церковных юрисдикций. И в-пятых, довод, которому отец Игорь придаёт особое значение, – аналогия с семейным правом, продолжающая мысль о «духовной семье» из предыдущего пункта. Даже жизнь семьи, основанной на глубоко личных, интимных чувствах, государство законодательно регулирует; брак остаётся общественным институтом, обязанным соответствовать законодательству, – но, по мысли автора, это не значит, что светское расторжение брака автоматически расторгает то, что было освящено духовно. Так и каноническая связь с той же «духовной семьей», о которой шла речь выше, – по логике отца Игоря, должна переживать любой административный разрыв, продиктованный государством. При этом основной тезис о недопустимости государственного вмешательства во внутреннюю жизнь Церкви по сути верный, тут я на стороне автора: эстонское государство, требуя от ЭПХЦ разорвать связи с Московской патриархией и действуя с административным нажимом, поступает так, как государству действовать не до́лжно.

Есть в статье один пример, который призван удержать юридическую рамку и который сам автор считает удачной находкой. При первом чтении статьи мой глаз зацепился именно за него, и согласиться с ним я никак не могу. Когда отец Игорь говорит о том, что закон и право могут расходиться (законодатель способен предписать то, что противоречит естественной нравственности), как иллюстрацию он приводит нацистскую Германию. Да, я понимаю, что пример подобран не случайно: этот кейс давно исследован, по нему есть судебные решения и есть внутренний немецкий консенсус.

Спорить вроде бы не с чем, тем не менее проблема здесь есть. И она в том, что статья совсем не о Германии. Она о том, можно ли сегодня автономным церквям всеми силами удерживать каноническую и духовную связь с Московским патриархатом в условиях, когда государство давит на эти церкви извне, требуя разорвать её, а сам Московский патриархат системно поддерживает агрессию России против Украины. Нет, это не вопрос далёкого прошлого – это то, что происходит сегодня прямо на наших глазах: и прежде всего это вопрос о патриархе, который благословляет войну и наговорил целый ворох ересей в связи с этим; о священниках, отказывающихся благословлять насилие и отправляющихся за это под церковный суд или в изгнание; о церковной иерархии, срощенной с властью настолько, что различить, где кончается Тело Христово и начинается госаппарат, – уже не богословская задача, а вопрос к тем, кто расследует военные преступления России. Вот здесь и нужен был бы иной, актуальный пример – из тех, что не устоялись и до конца не исследованы, по которому еще нет судебных решений, а вот моральное алиби у сотрудничающих с путинским режимом всё еще есть. Словом, было честнее говорить о том, как стремительно расходятся закон и право в современной России.

Пример Германии не столько иллюстрация тезиса, сколько попытка уклониться от прямой моральной оценки происходящего. Я сказал об этом отцу Игорю прямо, он ответил, что я несправедливо приписываю ему лукавство и что пример выбран за ясность, а не для того, чтобы спрятаться. Возможно. Но результат один: статья с блеском защищает право Церкви на канонические связи, скреплённые общей историей, святостью, памятью новомучеников – и старательно избегает вопроса, остаются ли эти связи «оградой любви». Если глава той «духовной семьи», о которой говорит о. Игорь, благословляет войну и отсекает от этой семьи тех, кто дерзает процитировать Евангелие, то в этой семье явные проблемы. Пока этот вопрос не поставлен со всей ясностью, прекрасная «ограда любви», которую вдохновенно рисует о. Игорь, уже обернулась оградой с колючей проволокой для многих россиян, в том числе и православных.

Мой второй аргумент из комментариев в фб связан с попыткой уточнить, что автор понимает под учением о Церкви. Он выводит каноническую связь не из административного удобства, а из экклесиологии. Он пишет, что и само церковное право исходит из экклесиологии, которая, в свою очередь, «отрасль догматического богословия, учение о Церкви». Согласимся, связь следует понимать и осмыслить в богословских понятиях прежде всего, а не чисто административных или (гео)политических. Но здесь стоит сказать прямо: модель, из которой Прекуп выводит необходимость именно такой, административно оформленной и якобы нерушимой связи с Москвой, – модель универсалистская, по сути имперская, и она давно устарела. Ещё Николай Афанасьев убедительно показал: полнота Церкви пребывает в местной общине, собранной вокруг своего епископа на Евхаристическом собрании, а не в надстройке, которая слишком часто присваивает себе право говорить и решать за все местные церкви сразу. Сам Прекуп ссылается на Афанасьева, но, по-моему, неудачно – не замечая, что его же евхаристическая экклезиология работает не в пользу вертикали, а против неё.

Для меня же главная перспектива в экклезиологии – эсхатологическая: Церковь не есть природная данность и не хранитель «естественного» порядка, а образ Царства, которое всегда впереди неё самой и всегда её судит. С этой точки зрения апелляция к «естественному праву», на котором держится второй аргумент статьи, – ход изначально слабый: естественное право годится, чтобы спорить с государством на его языке, но само по себе ничего не говорит о том, что Церковь – не «собственность» той или иной нации и не хранитель «духовной семьи», скреплённой кровью и историей, а нечто принципиально иное. Апеллируя к природе, а не к Царству, легко защитить связь с Москвой. Но при этом точно так же легко оправдать «русский мир»: и то, и другое можно объявить «естественным». И вопрос тогда не только не снимается, но и обостряется: что происходит с догматической связью, когда глава той духовной семьи публично учит вещам, которые богословие без всякой натяжки называет ересью, – обожествлению государства, «русскому миру» как разновидности религиозного национализма, благословению убийства как святого дела? Держаться единства во что бы то ни стало в такой ситуации – вовсе не значит держаться православия. Это значит упорствовать в ереси, потому что единство в этих вещах и есть содержание, а не оболочка.

Отец Игорь в комментариях к статье возразил: патриарх не есть вся РПЦ и сводить Церковь к одному человеку методологически неверно. Да, все так, если мы говорим о богословском принципе и некоей абстрактной Церкви. Но за годы патриаршества Кирилла Гундяева различие личности и института практически стёрлось: право говорить от имени РПЦ монополизировано настолько, что сегодня патриарх и есть РПЦ – в глазах государства, в глазах прессы, да и в глазах большинства архиереев, которым проще молчать, чем оспаривать этот статус (при этом сама болезнь, разумеется, гораздо глубже и шире одной «проблемной» фигуры – это системное сергианство на всех уровнях церковных институтов и даже самой логики восприятия Церкви). Мирян, да и духовенство при этом никто не спрашивал. Приватизация бренда «РПЦ» уже состоялась.

В дискуссии отец Игорь возражает на это формулой «первый среди равных»: судить о Поместной Церкви следует положительно, то есть по тому, что в ней соответствует соборным постановлениям, а не по фигуре предстоятеля. Однако соборные постановления предполагают реальную, а не декларативную соборность – а вот её в РПЦ давно нет даже формально. Апелляция к «тому, что соответствует соборным решениям» имеет смысл лишь там, где есть орган, способный эти решения принимать и строго спрашивать за их исполнение в том числе и с патриарха. Где такого органа нет, различение «патриарх» и «Церковь» перестаёт быть богословским принципом и становится фигурой речи.

Как показывает история православия, сам язык «общения», «духовной семьи», и даже «евхаристического единства» сам по себе ничего не гарантирует – исторически он не раз оборачивался оправданием имперской симфонии власти и Церкви, а не защитой от неё. «Духовная семья» без постановки вопроса о ее внутренней свободе вовсе не гарантия подлинного/канонического православия, а всего лишь риторический ход, скрывающий бедственное положение дел. И пока ситуация не изменилась, различение властного «патриарха» и той безмолвствующей от страха «духовной семьи», о которой говорит о. Игорь, стоит рассматривать в совсем другом ключе. Многие в этой семье, боюсь, живут в страхе перед своим «великим господином и отцом», который оказался и авторитарным правителем, и абьюзером одновременно.

На это отец Игорь ответил более жестко. И здесь, мне кажется, наше расхождение глубже, чем вопрос терминологии. У отца Игоря за различением «должного» и «фактического» стоит «подлинная» РПЦ, то есть некая абстрактная сущность, пребывающая в чистоте и праведности поверх любых исторических событий, которую нынешнее патриаршество лишь искажает, возможно всего лишь слегка. Однако абстрактной РПЦ, отделенной от её конкретного исторического бытия, не существует. РПЦ – это конкретная Церковь со всеми проблемами её исторического бытия, а не нечто благоухающее и ожидающее где-то сбоку, пока исторические факты забудутся или же сами начнут ей соответствовать. Говоря «патриарх и есть РПЦ», я говорю о единственной существующей сегодня, конкретной Церкви. И это, замечу, один и тот же ход, который отец Игорь использует во всей нашей дискуссии: Германия вместо путинской России, естественное право вместо конкретной ситуации, «патриарх – не вся РПЦ» вместо той конкретной Церкви, власть в которой этот патриарх захватил. Каждый раз отец Игорь моментально отступает в безопасную абстракцию вместо трезвого взгляда на то, что именно происходит здесь и сейчас. Собственно, о том же самом приёме я уже писал несколько недель назад – там речь шла о диаконе Полянском, который тем же способом разводит видимую Церковь и невидимую святость, чтобы иерархия могла скрываться от ответственности за свои компромиссы и предательства. Аргумент у меня был буквально тот же самый: нельзя цитировать канонизированных новомучеников XX века и не замечать живых исповедников нашего времени, которые сегодня отказываются благословлять войну и сидят за это в тюрьмах.

Но куда интереснее другое: сам отец Игорь неожиданно признает: то, что происходит с РПЦ – это «экклезиологическая ересь сергианства» и прибавляет, что нынешний этап – «всего лишь её закономерный этап развития». Это уже смело. И в признании этого диагноза наши позиции, казалось бы, сближаются. Однако не стоит обманываться этим внешним сближением – в оценках тяжести болезни мы не сходимся. Публично назвать явление ересью и вести себя так, будто бы внутри этой ереси можно выжить, оставаясь православным, – это опасная эквилибристика. После таких утверждений к о. Игорю падает доверие не только как к автору статьи, но и как к пастырю. Боюсь, он либо не до конца осознаёт, насколько сергианство как ересь опасно именно сейчас, либо, осуждая его на словах, на деле готов с ним примириться.

Будем помнить, что у этой болезни есть и более широкое, соборно признанное именование – этнофилетизм, осуждённый Константинопольским Собором 1872 года именно за отождествление церковного единства с национальным. «Русский мир» – это его нынешняя, самая острая, хотя и не единственная форма в православном мире.

Тут стоит быть честным до конца. Отец Игорь напоминает, что идеологию «русского мира» он прямо называл «деструктивной». Это действительно ясное слово, но это еще не позиция. Сегодня мало назвать эту идеологию деструктивной. Надо сказать прямо: не маргинальные идеологи и «православные патриоты», а РПЦ как институт и многие церковные иерархи лично приложили немалые усилия к тому, чтобы эта версия религиозного национализма получила широкое распространение, в том числе среди русскоязычной паствы в Эстонии. Это не богословская ошибка где-то на периферии, а систематическая работа, которую годами вели те самые церковные институты, к которым отец Игорь принадлежит. Понимаю, сдержанность в критике патриарха он объясняет не страхом за себя, а желанием не создавать лишних проблем своему архиерею, который, по его словам, «находится сейчас в очень уязвимом положении» – и, учитывая депортации клириков ЭПХЦ, о которых шла речь выше, эту осторожность по-человечески можно объяснить, даже если я считаю такую позицию недостойной. Получается, что корпоративная солидарность стоит выше стремления свидетельствовать о правде.

Есть в ответе о. Игоря и, казалось бы, сильный ход, попытка личного свидетельства: «Пока у меня есть выбор быть в той Церкви, которую травят и шельмуют, или бросить её и перейти туда, где этих проблем нет, я выбираю первое. Я с теми, кого хулят, на кого наветуют, кого травят, шельмуют». Но как это понимать? Эти слова звучат крайне двусмысленно. Защищает ли он официальную Церковь и лично патриарха Кирилла, жёсткую оценку которому дали и церковные иерархи ряда Церквей, и известные богословы, или же это солидарность с теми, кого патриарх Кирилл лишил сана, с гонимыми и преследуемыми православными, твёрдо стоящими на антивоенных позициях? С какой из этих двух Церквей он декларирует свою солидарность? Увы, боюсь, что с первой. Именно поэтому он всеми силами держится за РПЦ и видит в этом единственно возможный вариант принадлежности к каноническому православию. Выходит, что имперское милее.

И последнее. У отца Игоря в статье есть красивый аргумент про семейное право. Он пишет, что жизнь сообщества, “основанного на глубоко личных чувствах и интимных отношениях, как семья”, тем не менее “законодательно регламентируется и регулируется”, и что “брак – это общественный институт, и в этом качестве он должен соответствовать законодательству. Так же и отношения в Церкви”. А вывод из этой аналогии такой: «юридическое расторжение брака не влечет за собой автоматически расторжение брака освященного, церковного, “венчанного”». То есть государство может развести супругов по своим законам, а перед Богом брак остаётся в силе. По аналогии – Эстонское государство может административно оторвать ЭПХЦ от Москвы, но духовная связь всё равно сохранится.

Но если уж использовать аналогию с браком, то давайте доведем её до конца, а не только до более менее удобного места где-то посередине. Церковь никогда не считала венчанный брак нерасторжимым при любых обстоятельствах. Среди оснований для прекращения церковного брака нет механического признания гражданского развода; к таким основаниям могут относиться, среди прочего, прелюбодеяние, насилие и отпадение одного из супругов от веры. Если каноническая связь с Московским Патриархатом – это духовный брак, то вопрос, который аналогия сама подсказывает, звучит вовсе не так, как формулирует ее автор – «может ли Эстония его расторгнуть», а не совершил ли один из супругов то, что вся церковная традиция всегда считала основанием для развода. И ответ стоит искать совсем не там, где предлагает о. Игорь. Стоит заметить: слово «абьюзер» в нашей переписке первым произнёс сам отец Игорь – он написал, что Церковь «страдает от абьюзера... я считаю для себя неприемлемым её бросать (а не его)». Разницу между жертвой и абьюзером он, значит, тоже видит. Хорошо. Тогда вопрос в том, можно ли сегодня в РПЦ отделить одно от другого: оставаться в общении с иерархией, которую тот же абьюзер продолжает возглавлять, назначать и контролировать, – и одновременно называть это верностью жертве, а не соглашательством с абьюзером? Отец Игорь ответил в комментариях так: «положение отца в современной семье и его же положение в патриархальной – две большие разницы»; уйти оттуда, по его словам, – «вопрос ничего другого, кроме волевого выбора». Может быть. Но апелляция к патриархальному укладу как объяснению того, почему выйти труднее, – это не опровержение аналогии со злоупотреблением, а её лишнее подтверждение: именно неравенство и узурпация власти внутри такой структуры и делает подобные отношения потенциально абьюзивными, а не снимает вопрос в принципе.

Разговор о Русской Церкви как о единой духовной семье, как о едином Теле Христовом, стал невозможным после 24 февраля 2022 года, когда члены РПЦ отправились убивать других членов той же самой Церкви, а патриарх до сих пор этого не заметил и поэтому не остановил войну. Более того, он на протяжении всех лет войны искал аргументы для оправдания российской агрессии и посылал в буквальном смысле слова тысячи православных священников в зону боевых действий, чтобы они «окормляли» оккупационные войска и благословляли российских солдат на убийство своих единоверцев в Украине. Как после всех этих преступлений, – свершающихся на наших глазах! – протоиерей Игорь Прекуп может всерьёз сравнивать РПЦ в её нынешних исторических формах с семьёй?

Неожиданным для меня в этом разговоре оказалось то, что отец Игорь полностью и безоговорочно отождествляет нынешнюю РПЦ с Церковью Христовой. Увы, я так не думаю. Русская Церковь расколота. РПЦ как коррумпированный институт и авторитарное государство позволяют до поры маскировать этот раскол, но долго это не продлится.

Наш спор с о. Игорем в конечном счёте о том, готовы ли мы признать – и встревожиться – что имперская религия на наших глазах разрушает изнутри историческую Церковь в России. Спор о том, что делать, когда ты видишь этот ужас: смириться и сказать, что мы не знаем других форм канонического православия, или же открыто встать на стороне тех, для кого Христос – живое упование, и кто за это свидетельство платит реальную цену: тюрьмой, изгнанием, лишением сана.